Барсучья песня

Дольше всего ждали Тибула; в тринадцатом классе уроков восемь, девять - это норма. Блажка лежала на траве, считала облака; а Сыча сидел, прислонившись спиной к тополю. За пивом он уже смотался; три жестяные банки «Классного» стояли на траве. Но пиво - не для питья, а чтобы от обычных школьников не отличаться.
Я тоже лежал. Мне вообще нравится лежать на земле; то прижиматься животом (так хорошо и спокойно); то вдруг переворачиваться на бок и смотреть туда, где опрокинутая земля сходится с небом.
Но сейчас я просто наблюдал за Блажкой, пытался понять, о чем она думает. Вернее, не накатило ли на нее очередное видение. Было бы интересно послушать... Иногда Блажка видела слова. Так она рассказывала. Но слова шли не по порядку, словно каждое из них торопилось первым попасться на глаза. Все перепутывалось, и понять что-то было нереально. Я бы не смог, наверное. И Блажка тоже не могла: если случалось видение, долго потом сидела, молчала, а глаза - пустые-пустые. Но через какое-то время (день, два, неделя) беспорядочные слова вдруг складывались в связные отрывки, и Блажка пересказывала их нам.
Одно время спорили: правда ли в этих рассказах или нет. Потом Тибул (тогда его звали иначе, но я подзабыл как) сказал, что все - правда, потому что он, Тибул, хотел бы жить в том мире, а если кто считает, что все - неправда, пусть идет на урок демократии. И еще Тибул сказал, что берет себе имя Тибул (в честь одного из тех героев), и все, кто с ним, будут его командой.
Я повернулся и увидел, как из школы выходит Тибул: возбужденный, с горящими глазами. Бухнулся рядом с нами, рассказал, что собирали в актовом зале старшие классы, что выступал приглашенный регулятор. Сначала все было как всегда, будто еще один урок демократии, а потом (тут Тибул сделал паузу и посмотрел на каждого из нас) стали говорить, что в городе появилась банда пионеров!( Read more... )

Барсучий тракт

Идут, идут и идут на барсучий лад,
Бесконечной колонной, тесно сомкнув ряды,
Разносится топот дружных когтистых лап,
Трамбующих древний хребет Уральской гряды.

Выходит один из строя - потрепан, суров,
С коротким хвостом (похоже, кто-то отгрыз),
- Ну что, - говорит, - Гамельнский крысолов,
Решил и до нас добраться? Мало детей и крыс?

Вот я и думаю: Что же сказать в ответ?
А он смотрит мимо, как из подо льда минтай.
- Нет, - говорю, - у меня ведь и дудочки нет -
Только свисток затоптанного мента.

Кивает, прячет нож движеньем одним -
Не углядеть, в стычках наловчился поди.
Я говорю ему: Слушай, зачем тебе снова к ним?
Разве ты знаешь что там в конце пути?

Он думает, головой мотает: Нет, ни хрена...
Кажется только - хорошее-то не ждет...
Но ты посмотри на них - это идет страна,
Это моя страна идет, это мой народ!

И покуда я буду в силах - с ними пойду,
И боюсь не того, кто приходит в ночи как тать,
Но боюсь, что останусь здесь, а они - пропадут,
А вместе совсем не страшно и пропадать.

И я смотрю на них, на него дураком дурак
(Так смотрит на курицу изделие Фаберже),
И я понимаю, что этот барсучий тракт
Когтями царапает в черствой моей душе.

Тополиный пух

Тополь стоял у дома, рос до седьмого пота,
- Такая доля, - любил шелестеть - такая работа.
Порой говорил с пролетающим свежим остом,
Мол, Землю и дом тяну, приближаю к звездам.
А ветер дул и смеялся, дул и смеялся на это.
- Ты - говорил - почти грузовая ракета,
Только гляди, как бы топливо не засохло,
Эй, погоди, а ну, покажи где сопло...
А после тополь спилили, и ветер заплакал,
А может совпало, и просто дождик закапал,
Нет - плакал ветер на листики на скелете,
Плач Ярославны по с неба упавшей ракете,
И кажется даже, плакал не ост, а осты,
И кажется также, стали чуть выше звезды.

Сумасбродское

Если выпало в Голландии родиться,
Лучше сразу жить в России некурящим,
Оземь грохнуться, собой оборотиться,
Очутиться в настоящем настоящем.

Вот Калинов мост - дуга от полукруга,
Над Смородиной - горючею рекою,
Вот двенадцатиголовая змеюка
Поджидает богатырское жаркое.

Ходит Штирлиц в черной форме (как в киношке),
Шлет шифровки, опасается провала,
В богатырском деле Штирлиц не помощник,
Просто, так ему Яга наколдовала.

Мчит Чапаев, машет шашкой, хоть и ранен,
Рядом Фурманов стоит в библиотеке,
Мчит Чапаев между странными мирами,
Где какие-то предательские реки.

Петр I собирается в загранку,
Показать минхерц заморским корабелам,
Кто-то нервный поглощает валерьянку,
Потому что предлагают парабеллум.

Чудо-юдо чиркнет пальцами по шее,
Да отрубленную голову приставит,
А Иван-дурак ругнется только: «Змеи!»,
Крякнет, сплюнет и рубить не перестанет.

В чистом поле трое бдят, а им не бдится,
Катит, катит девка яблочко по блюдцу,
Где бы там тебе ни выпало родиться,
На Калиновом мосту тебя дождутся.

Медведское

Тарзан не прокричит мне песен грустных, 
Боян не тронет гусли пятерней, 
Лишь свет планет, неразличимо тусклых, 
Лишь белки-стрелки в небе надо мной. 

И я - один, в малиннике, и кроме
Колючих ягод, только свист комет,
Как говорил один поэт иконе, 
Похоже, приближается медвед.

* * *
Заходит Ной (кривоват спиной), 
Бояна с Тарзаном берет за грудки, 
И так говорит: «Поплывем со мной, 
Со мной не плывут одни мудаки.»

И смотрит, смотрит пристально в лоб, 
Как будто пуля в беличий глаз, 
Ногой толкает на воду гроб, 
Могуч, неистов и седовлас. 

А я гадаю - прощаемся? Нет? 
Осталась пара-тройка минут, 
Тарзан мне скажет: «Пока, медвед!», 
Рукой помашет, и уплывут...

Со мной останутся лишь кусты,
И гвозди с капельками в листах,
Как будто эти кусты - кресты,
Как будто ищешь кого в крестах.

Подборку несмешных стихов можно почитать здесь:

http://docs.google.com/View?id=dcj6t68w_2ggm532d7

Подборку негрустных стихов можно почитать здесь:

http://docs.google.com/View?id=dcj6t68w_0smsvrxgn

Когда Буратино вырос

Когда Буратино вырос -
Устроился на работу,
И все б ничего, но сырость...
Мутило его в непогоду.
Бывало, посмотрит страшно,
Как будто что-то тревожит,
Как будто бы вспомнить важно,
А вспомнить никак не может,
Как будто в сердце заноза...
А после - считает зубы
Работникам леспромхоза,
Плотникам, лесорубам.
Вздыхал шарманщик: «Не просто,
Джузеппе, - опять буянит!..
Давай по одной за возраст,
Давай, чтоб прошло с годами!»
Джузеппе кивал: «Пустое!
Конечно, годы научат.»
Но все же носил с собою
Топорик на всякий случай.
А ночью шарманщику снилось,
Что всюду (внутри и снаружи,
Во вдохе и выдохе) сырость,
А с неба капают лужи.

В нашем рыцарском полку служил трубач

В нашем рыцарском полку служил трубач,
Не какой-нибудь завшивый - ого-го!
Даже самый доблестный басмач
Уползал, как заяц, от него.

На коне он был красив, как китоврас,
От штыка мог увернуться на скаку,
Правда, пуля выколола глаз,
Пуля - дура, не чета штыку.

А полком у нас командовал комбат,
Не герой - зануда, нытик и ворчун,
Одноглазый тоже, он был брат,
Брат близнец герою трубачу.

Я сотру, да напишу, опять сотру,
Душат слезы, как настойчивый удав,
Полюбили братья медсестру,
Позабыв про службу и устав.

И однажды у походного костра,
В тот момент, когда они читали стих,
Застрелила братьев медсестра,
Ведь меня она любила, а не их.

Серые кошки ночи

О, серые кошки ночи,
Боготворящие Гамельн,
Клык до искры наточен,
Коготь царапает камень.

Совсем котелок не варит,
Бужу одноглазое лихо,
Что вам, серые твари,
Хвостом шуршащие тихо?

Знаю от сглаза слово,
Что на хвосте у синицы,
Серые душеловы,
С полной Луной в глазницах.

Возьму пистолет, гранаты,
Выйду во двор, как мачо,
Да, я чуть-чуть поддатый,
Да только нельзя иначе.

Словно жуки в картошке,
В вашей программе баги,
Знайте, серые кошки,
Я вас не боюсь, собаки!

Такая весна

Холодный ветер. Сверкает, гремит Афанасий Фет,
Подходит чайка, важная как доктор наук,
Говорит: Я даю один, только один совет -
Мажешься дегтем, валяешься в перьях, летишь на юг.

И тотчас под куполом нервно звякает гонг,
Журавли подбивают клинья, летят (натурально весьма),
Я говорю себе: Тихо, парень! Это какой-то гон,
Это весна, не осень; не осень - такая весна!

Рыбак латает лодку; по борту надпись «Лукойл»;
Дыру затыкает сетью, изолентой крепит мотор;
Откидывает капюшон, мигает, машет рыбацкой рукой,
Подхожу, подаю изоленту - новый моток.

Рыбак говорит: В пучине, там где полно путан,
Где всякую пакость со дна наверх в ночи поднимает сеть,
Глотает людей, дома, машины Рыба-кит-депутат,
Так что плыть не советую... Лучше того... - лететь.

Смотрю на березы, некто ставит на них штрихи,
На белых стволах когтями. И надо же, каждый год
Бродят поэты стайкой, считывают стихи,
Думают, что стихи читают, но это - штрих-код.

Крепок, по-русски крепок в мае березовый сок!
Ждут и рыбак, и чайка, на юге сверкает блесна,
Хрен - говорю - вам, ребята, это у вас заскок,
Это весна, не осень; не осень - такая весна!

Пианино и старик

Пианино выносили в подъезд,
Вчетвером тащили, пятый рулил,
Иногда вставлял словечко the best,
Иногда всех четверых материл.

Пианино провожали часы
(Стрелки носиками жались к стеклу),
Фотовспышки недалекой грозы,
И старик на табуретке в углу.

Пианино раздувало бока,
Словно лошадь, сторонилось пути,
Ни за так, ни за понюх табака,
Пианино не хотело идти.

И за это - шпоры глубже ему,
И по клавишам - сиречь по зубам,
Пианино выводили во тьму,
Под веселый тарарам-парарам.

И старик, который вовсе зачах,
Вдруг подумал отчего-то: «Потом
Пианино понесут на плечах,
И уложат под дубовым крестом».

Будто музыка послышалась... Григ?
Ну, по крайней мере, не из попсы,
И сидел на табуретке старик,
И почти остановились часы.

1943

В 43-м, в сосновом, глухом бору,
Там, где мох несказанно мшист,
Шел мой дедушка, шел и увидел вдруг -
У березы стоит фашист.

Так случилось (случается так порой
На просторах Святой Руси),
Что мой дедушка был пионер-герой,
И винтовку с собой носил.

Закричал фашист: “Я ведь свой! Зачем?
Погоди, застряла нога!”
Только дед мой немецкий не знал совсем,
И прикладом сразил врага.

И внезапно поняли я и дед,
Что лежит на земле партизан,
Просто был он фашистом в тот день одет,
Но об этом поздно сказал.

А потом из кустов выходил Ковпак,
В черной кожанке, словно грач,
Говорил (и деду, и мне): “Дурак,
Он предателем был, не плачь!”

Выходили еще партизаны (пять),
Мы стояли, разинув рот,
В 43-м война повернула вспять,
Это был переломный год.

Здесь город высокий

Здесь город высокий, здесь ребра каркасов,
Здесь сбиты коробки: без газа и с газом,
И племя проворных, смышленых ракшасов
Все больше и больше возводит каркасов.
Здесь многие малых сочтут дураками,
За то, что решили расстаться с клыками,
За то, что устало присели на камень -
Сочтут дураками, съедят с потрохами.
Здесь город высокий зубами по кругу,
Здесь утром встают под Царевну-белугу,
И я подчиняюсь луженому звуку,
И радую этим Царевну-белугу.
И тешусь надеждой, что где-нибудь в мае,
Я в полночь уйду за крысиною стаей,
Что ход прогрызает в бетоне и стали,
Мы вам издалека помашем хвостами...

Горькое

Буревестник рвал турбины
В двух крылах от божьей кары,
За бортом - гроза, вестимо,
Ни пингвина, ни гагары.

А внизу, как пить, в утесах
Что-то прятал кто-то робкий,
Это отдавалось в деснах,
В человеческой коробке.

Стюардесса не шаталась,
Но разила перегаром,
Говорила: нам досталось
То, что не дал бог гагарам.

Ни гагарам, ни пингвинам -
Нас несет стальное судно,
Мы вжимаем в кресло спины,
Разве это им доступно?

Я кивал подобострастно
(чуть сильней кивал, чем надо)
И старался понапрасну
Не гневить иллюминатор.

Где, как в чьей-то страшной песне
(запевайте песню с нами),
Гордо реял буревестник
С ошалевшими глазами.

Мишутка

Не самая добрая шутка:
По древней Уральской гряде
Идет косолапый мишутка
И чешет копьем в бороде.

Он с виду похож на монстренка
Из выводка Бабы Яги,
Кольчуга - его гимнастерка,
А лапы - его сапоги.

Он думает: выбран не даром,
Умен и красив, не слабак;
Он ходит один, без Мухтара -
Медведи не любят собак.

Он руку к глазам поднимает,
И смотрит в далекую даль,
Откуда враги донимают
Набегами также, как встарь.

Он думает: буду как эти...
(С картины) страну защищать,
Он думает также, как дети,
Когда им лет шесть или пять.

Хотите, продолжу? Хотите?
Однажды на публику, в зал,
Какой-то шутник-укротитель,
Мишутку в герои позвал.

А много ль для фокуса надо?
Ну, чтоб подколоть дурака?
Копье из обрезка лопаты,
Кольчужка, что так коротка.

Бредет косолапый мишутка,
В кольчуге, с копьем, по горам,
И это всего-то лишь шутка,
И смех черт-те с чем пополам...

Картошка

Среди леса насквозь дремучего,
В снегопад, под конец февраля,
Я стою, картошку окучиваю,
Кто-то должен - и это я!

В небе бегают - время полдника,
(между прочим, их штат раздут),
И приходит мыслишка подленькая,
Что они на меня кладут.

Мол, чувак, шевели-ка ручками...
Соберешь, хе-хе, урожай...
Мы покамест тут кофе с булочками,
Продолжай, чувак, продолжай!

Или нет? Полутьма осиновая...
И выходит такой... - в снегу,
Где тут ростют картошку зимнюю?
Отойди, чувак, помогу.

Ехал Грека

Едет Грека; буераки и маньяки начеку,
Едет Грека - ищет драки на коротеньком веку.
Грека тормозит подводу возле берега реки,
И сурово смотрит в воду, где гуляют пузырьки.

Рак глядит из подворотни - пучит спелые глаза,
Размышляет: что сегодня уготовят небеса,
То ли мясо с магазина, то ли праздничный погост,
То ли (что невыносимо) - строгий междурачий пост.

Грека с выдержкой железной руку за руку берет,
И довольно-таки резво выдвигается вперед.
Он идет, простой и грешный, в пучеглазый полумрак,
Где наточенные клешни растопыривает враг.

А над речкой через тучи слабо солнышко блестит,
Словно кто-то сверхмогучий потихонечку глядит,
Чтобы не спугнуть букашку, не помять богатыря,
И попутно на бумажку что-то пишет втихаря.

Тяжела вода Донская; дно в доспехах и бойцах,
Грека руку опускает - рак за руку Греку цап!
Цап обеими клешнями - новоявленный Прокруст,
И несется над полями залихватский перехруст.

Грека матом поливает (не для ушек поэтесс),
По теченью уплывает перекушенный протез,
Был и раньше-то на взводе, а теперь и вовсе - в дым...
Грека прыгает к подводе за протезом запасным.
И кружатся в хороводе: Грека, рак, подвода - жесть!
А протезов на подводе хватит часиков на шесть.

И поэтому на туче, что неправильно бежит,
Кто-то суперсверхмогучий ставить точку не спешит

И начнет бормотать

Он взберется на крышу, начнет бормотать,
Обращаясь к безухой Луне,
Фонарям и трамваям. Отбросит тетрадь,
Потому что все держит в уме.

Он начнет говорить с непогасшим окном,
Где гардина и кухонный стол,
Где уснул и храпит удивительный гном -
Бородатый старик лет под сто.

Он потом закричит - не ответит Луна,
Даже храп старика - не ответ,
Он не то чтобы кто-то, сошедший с ума,
Он - с ума соскочивший поэт.

И поэт, помолчав, не поднимет тетрадь,
Потому что стихи - на кону,
И опять - бормотать, бормотать, бормотать...
Но уже в никуда, никому...

И поэт, усмехнувшись, вернется назад,
Точно пес, получивший пинок,
А в ответ шевельнется космический зад,
На космический севший пенек...

Мюсли

Провода от птиц провисли,
Где Садко, что тронет гусли?
В голове мятутся мысли,
Перемешкавшись как мюсли.

И ни радости, ни горя,
Ни тревоги, ни покоя,
Только ветер в коридоре,
Ночь, Луна и все такое.

Хорошо хоть не аптека,
Не фонарь - а то бы грустно...
Шел трамвай до человека,
И доехал... Перехрустнул...

Стая воронов на струнах
Между столбиков качнулась,
Стая воронов на струнах
Закричала и очнулась.

Звали точно не Иваном...
Собирался в санаторий...
Нынче ветер над диваном,
Нынче буря в коридоре.

Мысли, спать! А им не спится,
И доносит ветер эхом:
С проводов слетают птицы,
До Садко трамвай доехал...