Барсучья песня

ХЕРСОН

Снег бесил Лисоедова как никогда. Мокрые, крупные хлопья облепили рекламный щит, изрядно попортили картину, на которой по замыслу изображался добрый но строгий человек, раздающий всем, за него голосующим, пенсии, зарплаты и машины с домами. Так вот, из-за налипшего снега почти терялось сходство между лицом на плакате и лицом Лисоедова. Но дело этим не ограничивалось; неприлично испорченным также оказалось ключевое слово "Голосуй".( Читать дальше... )

Эй, кто это там, за моим плечом?
Ваши крылья звенят как медь,
Вы вопьетесь в меня мечом,
Вас за этим послали ведь?

Что ж вы прямо с места в галоп?
Есть порядок все же, гуди не гуди,
Тот, который мне целит в лоб,
Первый в очереди.

Вон он за пригорком, лежит в кустах,
Кто из нас двоих останется цел?
У него - устав, у меня - устав,
У него - прицел, у меня - прицел.

У него ведь тоже поди семья,
И страна, и жизнь, чтоб отдать стране,
Тот, в которого целюсь я, -
Что он думает обо мне?..

Не жужжите, мой ангел, я знаю сам...
Это с виду только у нас бардак,
То, что надобно небесам,
То и будет. Да будет так!

Стоп! За каким это вы плечом?
За левым, за правым? Мне надо знать...
Очень даже... Очень причем!
Это все меняет, меняет знак.

Не бывать, как водится, двум смертям,
А одну, как водится, не надуть,
Улетайте, чертик, ко всем чертям,
Мы и так управимся как-нибудь...

Опять пишу. Ушел на запад тот,
Кто не посмел нарушить распорядок.
Опять пишу. Ушел на запад год
Из тонкого мирка моих тетрадок.

На цыпочках из жизни. Там, в окне,
В спине его торчит кинжал багровый,
Как будто то же предрекая мне,
И я иду с покорностью коровы

За ним, к нему. Пишу, почти готов
Почти что стих. Еще одно касанье...
Измерить жизнь количеством стихов -
Не самое смешное наказанье.

Ты все поймешь - вон какой взрослый!
В школу бы... В сентябре...
Мы - как деревья, нам вырежут звезды,
Ножиком по коре.
Знаешь, там наверху - беспечно,
Печи - это ведь грех,
Мальчик, деревья уходят в печи,
Чтобы попасть наверх.
Видишь, звезды горят, не тают,
Это наши значки!
Знаешь, а внизу попадают
В печи истопники...

Дольше всего ждали Тибула; в тринадцатом классе уроков восемь, девять - это норма. Блажка лежала на траве, считала облака; а Сыча сидел, прислонившись спиной к тополю. За пивом он уже смотался; три жестяные банки «Классного» стояли на траве. Но пиво - не для питья, а чтобы от обычных школьников не отличаться.
Я тоже лежал. Мне вообще нравится лежать на земле; то прижиматься животом (так хорошо и спокойно); то вдруг переворачиваться на бок и смотреть туда, где опрокинутая земля сходится с небом.
Но сейчас я просто наблюдал за Блажкой, пытался понять, о чем она думает. Вернее, не накатило ли на нее очередное видение. Было бы интересно послушать... Иногда Блажка видела слова. Так она рассказывала. Но слова шли не по порядку, словно каждое из них торопилось первым попасться на глаза. Все перепутывалось, и понять что-то было нереально. Я бы не смог, наверное. И Блажка тоже не могла: если случалось видение, долго потом сидела, молчала, а глаза - пустые-пустые. Но через какое-то время (день, два, неделя) беспорядочные слова вдруг складывались в связные отрывки, и Блажка пересказывала их нам.
Одно время спорили: правда ли в этих рассказах или нет. Потом Тибул (тогда его звали иначе, но я подзабыл как) сказал, что все - правда, потому что он, Тибул, хотел бы жить в том мире, а если кто считает, что все - неправда, пусть идет на урок демократии. И еще Тибул сказал, что берет себе имя Тибул (в честь одного из тех героев), и все, кто с ним, будут его командой.
Я повернулся и увидел, как из школы выходит Тибул: возбужденный, с горящими глазами. Бухнулся рядом с нами, рассказал, что собирали в актовом зале старшие классы, что выступал приглашенный регулятор. Сначала все было как всегда, будто еще один урок демократии, а потом (тут Тибул сделал паузу и посмотрел на каждого из нас) стали говорить, что в городе появилась банда пионеров!( Читать дальше... )

Барсучий тракт

Идут, идут и идут на барсучий лад,
Бесконечной колонной, тесно сомкнув ряды,
Разносится топот дружных когтистых лап,
Трамбующих древний хребет Уральской гряды.

Выходит один из строя - потрепан, суров,
С коротким хвостом (похоже, кто-то отгрыз),
- Ну что, - говорит, - Гамельнский крысолов,
Решил и до нас добраться? Мало детей и крыс?

Вот я и думаю: Что же сказать в ответ?
А он смотрит мимо, как из подо льда минтай.
- Нет, - говорю, - у меня ведь и дудочки нет -
Только свисток затоптанного мента.

Кивает, прячет нож движеньем одним -
Не углядеть, в стычках наловчился поди.
Я говорю ему: Слушай, зачем тебе снова к ним?
Разве ты знаешь что там в конце пути?

Он думает, головой мотает: Нет, ни хрена...
Кажется только - хорошее-то не ждет...
Но ты посмотри на них - это идет страна,
Это моя страна идет, это мой народ!

И покуда я буду в силах - с ними пойду,
И боюсь не того, кто приходит в ночи как тать,
Но боюсь, что останусь здесь, а они - пропадут,
А вместе совсем не страшно и пропадать.

И я смотрю на них, на него дураком дурак
(Так смотрит на курицу изделие Фаберже),
И я понимаю, что этот барсучий тракт
Когтями царапает в черствой моей душе.

Тополиный пух

Тополь стоял у дома, рос до седьмого пота,
- Такая доля, - любил шелестеть - такая работа.
Порой говорил с пролетающим свежим остом,
Мол, Землю и дом тяну, приближаю к звездам.
А ветер дул и смеялся, дул и смеялся на это.
- Ты - говорил - почти грузовая ракета,
Только гляди, как бы топливо не засохло,
Эй, погоди, а ну, покажи где сопло...
А после тополь спилили, и ветер заплакал,
А может совпало, и просто дождик закапал,
Нет - плакал ветер на листики на скелете,
Плач Ярославны по с неба упавшей ракете,
И кажется даже, плакал не ост, а осты,
И кажется также, стали чуть выше звезды.

Сумасбродское

Если выпало в Голландии родиться,
Лучше сразу жить в России некурящим,
Оземь грохнуться, собой оборотиться,
Очутиться в настоящем настоящем.

Вот Калинов мост - дуга от полукруга,
Над Смородиной - горючею рекою,
Вот двенадцатиголовая змеюка
Поджидает богатырское жаркое.

Ходит Штирлиц в черной форме (как в киношке),
Шлет шифровки, опасается провала,
В богатырском деле Штирлиц не помощник,
Просто, так ему Яга наколдовала.

Мчит Чапаев, машет шашкой, хоть и ранен,
Рядом Фурманов стоит в библиотеке,
Мчит Чапаев между странными мирами,
Где какие-то предательские реки.

Петр I собирается в загранку,
Показать минхерц заморским корабелам,
Кто-то нервный поглощает валерьянку,
Потому что предлагают парабеллум.

Чудо-юдо чиркнет пальцами по шее,
Да отрубленную голову приставит,
А Иван-дурак ругнется только: «Змеи!»,
Крякнет, сплюнет и рубить не перестанет.

В чистом поле трое бдят, а им не бдится,
Катит, катит девка яблочко по блюдцу,
Где бы там тебе ни выпало родиться,
На Калиновом мосту тебя дождутся.

Медведское

Тарзан не прокричит мне песен грустных, 
Боян не тронет гусли пятерней, 
Лишь свет планет, неразличимо тусклых, 
Лишь белки-стрелки в небе надо мной. 

И я - один, в малиннике, и кроме
Колючих ягод, только свист комет,
Как говорил один поэт иконе, 
Похоже, приближается медвед.

* * *
Заходит Ной (кривоват спиной), 
Бояна с Тарзаном берет за грудки, 
И так говорит: «Поплывем со мной, 
Со мной не плывут одни мудаки.»

И смотрит, смотрит пристально в лоб, 
Как будто пуля в беличий глаз, 
Ногой толкает на воду гроб, 
Могуч, неистов и седовлас. 

А я гадаю - прощаемся? Нет? 
Осталась пара-тройка минут, 
Тарзан мне скажет: «Пока, медвед!», 
Рукой помашет, и уплывут...

Со мной останутся лишь кусты,
И гвозди с капельками в листах,
Как будто эти кусты - кресты,
Как будто ищешь кого в крестах.

Подборку несмешных стихов можно почитать здесь:

http://docs.google.com/View?id=dcj6t68w_2ggm532d7